Вторник, 22-Авг-2017, 11:31

.

Меню


7 чудес района
Участник Республиканского конкурса "7 чудес природы БУРЯТИИ" width=
Разделы
Природа края [4]
Все что связано с живописными местами под названием Джидинский район и не только
Село [24]
Рубрика посвещена родному селу
Школа [5]
Все что мы знаем о нашей школе или хотелибы еще узнать
Люди [22]
О людях которые связаны своей судьбой с Джидинским районом и Петропавловкой
Наш район [23]
Все что связано с нашим районом
Разное [79]
Погода

Погода в России
Погода в с. Петропавловка на ближайшие дни показать

Гороскоп
Loading...
Календарь



Наши друзья
Статистика



Онлайн: 1
Гостей: 1
Пользователей: 0

Locations of visitors to this page

Код кнопки:

с.Петропавловка Джидинский район республика Бурятия Россия

Страница тегов



Добавить в Избранное



Сайт адаптирован под браузер Opera

Каталог статей

Главная » Статьи » Разное

Реликты культа медведя в культуре бурят
В традиционном мировоззрении бурят особое место занимают представления о животном мире. Идеи единства всего живого, родства двух миров — людей и зверей, как известно, относятся к наиболее ранней истории человечества. Этнографы выявили в культуре бурят реликты тотемизма. Так, орел (ехэ шубуун) почитался бурятами как родоначальник шаманов и как сын хозяина острова Ольхон. Лебедь (хон шубуун) считалась прародительницей одного из основных этнических подразделений бурят — хори. Широкое распространение получили культы лесных зверей — волка, оленя, кабана, соболя, зайца, а также медведя. 

Литература, в той или иной мере касающаяся традиций культа медведя у бурят, ограничена, до сих пор не издано ни одного специального исследования по этой теме. Наша работа нацелена на то, чтобы в некоторой степени удовлетворить читательский интерес, связанный с изучением данного феномена.

Медведь в бурятском языке обозначается словами бабагай и гyрооhэн. Можно полагать, что наименование медведя бабагай возникло из слияния двух слов — баабай и абгай. Первое переводится как ‘отец, предок, праотец, старший брат, старшая сестра’[1] Под абгай понимается старшая сестра, жена старшего брата, старший брат[2]. Известно, что буряты, упоминая в разговоре медведя, нередко давали ему эпитеты, относимые к близким родственникам: ‘могучий дядя, одетый в доху; дедушка в дохе; мать-отец’[3] и т.д. Поэтому, можно предположить, что термин бабагай — это не что иное, как общее определение всех живущих и умерших старших родственников. Надо заметить, что бабагай в бурятском языке имеет лишь одно значение. В языках других сибирских народов также нередко для обозначения медведя используются связанные с традиционными табуистическими традициями эвфемизмы, когда об этом лесном звере говорят как о старшем родственнике и предке. Например, хакасы медведя называли аба, ада, ага, апчах, абай, т.е. применяли термины близкого родства[4].

Второе название медведя в бурятском языке — гyрооhэн. В зависимости от зоологического вида выделяют хара гyрооhэн (бурый, черный медведь) или сагаан гyрооhэн (белый медведь). Судя по всему, такое наименование возникло как производное от обобщающего термина ан гуроол ‘дикие звери’[5]. Заметим, что словом гyрооhэн у бурят называются не только хищники (медведи, тигры, рыси), но и их потенциальная добыча — дикие козы, косули, горные козлы[6].

Народное воображение пыталось объяснить происхождение медведя через сюжет чудесных превращений. При этом идея оборотничества облекалась в самые разные формы. В бурятском фольклоре четко прослеживаются две альтернативные трактовки: оборотничество, происходящее по воле человека, и наоборот, вне его желания. Так, в одном случае удачливый охотник, наделенный волшебным свойством превращения в медведя, из-за происков своего недоброжелателя навсегда остается в зверином обличье. Этот медведь-оборотень, женившись на похищенной им женщине, дает начало роду медведей. В другом случае мифы связывают происхождение медведя с волей бога (бурхана), который наказывает человека-насмешника (как вариант — проказника), превращая его в лесного зверя. Иногда человек становится медведем по причине чрезмерной жадности и жестокости (сказка «Медведь»)[7]. Оборотень из народной сказки «Баабгай-хун» («Медведь-человек») принимает человеческий облик, когда встречается со своей женой — обычной женщиной, возвращаясь в тайгу, он вновь становится медведем.

Итак, в фольклорных произведениях бурят присутствует сюжет о сожительстве женщины с медведем. Причем женщине приходится быть медвежьей «женой» помимо своей воли: ее похищают или она, заблудившись в лесу, находит пристанище в берлоге. Как правило, такая женщина приносит удачу охотникам из своего рода. Ее сын, зачатый от медведя, обладает особой удалью и силой, а также способностью к оборотничеству. Он обычно уходит от родителей к людям, в род своей матери, и становится знаменитым охотником.

В шаманской традиции бурят медведь считался священным зверем; он воспринимался как существо, превосходящее по магической силе любого шамана. В бурятском языке сохранилось такое выражение: ‘Хара гурооhэн боодоо элюутэй’ ‘Медведь выше полета шамана’. Известно также, что шаманы использовали в своей практике кору с пихты, ствол которой был оцарапан медведем. Такое дерево буряты называют «медведем освященным деревом» (баабгайн онголhон модон). Во время проведения хори-бурятами обряда посвящения в шаманы — шанар — в качестве обязательных атрибутов использовали медвежьи шкуры. При устройстве культовых сооружений на месте совершения обрядовых действий на левой стороне от эхэ сагаан шанар вкапывали три или девять берез, на ветки которых вешали шкурки куницы и медведя и лоскуты материи[8].

В бурятском народном календаре с образом медведя связаны некоторые прямые ассоциации. Один из зимних месяцев в календаре хоринских бурят, а также в календаре, зафиксированном в свое время В. Котвичем, называется бурган и ехэ бурган[9], по П. Баторову — ехэ буран[10]. По мнению П. Баторова, месяц ехэ буран на аларском наречии дословно означает ‘большой медведь-самец’. М. Хангалов пишет, что именно в этом месяце проводилась облавная артельная охота на кабанов, лосей, изюбрей, коз[11]. Исследователи в связи с этим приходят к выводу, что «в основе народного календаря бурят лежит :общесибирская архаичная календарная традиция древних охотников тайги, у которых выход медведя из берлоги весной знаменовал завершение холодного осенне-зимнего сезона, сезона таежной охоты и начало весенне-летнего периода»[12].

Еще одно свидетельство священности образа медведя в традиционной культуре бурят — принесение клятвы с использованием медвежьей шкуры. В трудах Г.Ф. Миллера такая клятва, сопряженная с поеданием или кусанием кусочка медвежьей шкуры, описывается как наиболее обязывающая и страшная[13]. География распространения такой формы клятвы связывается с народами, населяющими таежную полосу Сибири (ханты, кеты, селькупы, удинские буряты, котовцы, красноярские тюрки и др.).

В XVIII — XIX вв. медведь был у бурят одним из популярных персонажей народных игр. Фрагментарное описание медвежьих игр приводится в записках путешественников посещавших бурятские улусы. Наиболее подробную картину такой игры дает А. Потанина. Она пишет: «Здесь по возможности стараются верно подражать всем движениям этого силача. Изображающий медведя показывает свою силу преимущественно на своих челюстях и зубах. Он старается брать зубами разные вещи и сносить их на одно место, туда же медведь складывает и присутствующих. Для поддержания игры требуется, чтобы всякий, кого медведь захватил в свои зубы, уже не показывал признаков жизни и покорялся, куда бы его ни положил воображаемый медведь»[14].

Реликты культа медведя, бытовавшего прежде у бурят, прослеживаются на материалах по традиционной охоте.

Охотились на медведя поздней осенью и зимой обычно одновременно с промысловой добычей других пушных зверей. Любопытно, что у тункинских бурят существовало поверье: если охотнику во сне привиделось, что он убил человека, это предвосхищает добычу медведя[15]. Охотник, обнаруживший берлогу, сообщал об этом своим товарищам. Причем бурятские охотники в разговоре неизменно соблюдали своеобразное табу — говорили о медведе иносказательно, стараясь не сказать о нем что-нибудь дурное. Например, тункинские буряты обычно сообщали друг другу: «Дворец нашел»[16] или, по Г.-Д. Нацову: «Там появился боодхол поошол, собираемся напасть на него и захватить»[17]. Вспомним, что по народным представлениям медведь был некогда человеком, и поэтому он понимает человеческую речь.

Для охоты на медведя использовали собак-медвежатниц. Их выращивали из щенков сибирской лайки, которые были крупнее и смелее других представителей своей породы. Эксперименты с обучением медвежатниц из собак иных пород, завезенных из других мест, как правило, заканчивались неудачей. Так, овчарка, натасканная на медведя моим дедушкой, опытным охотником, Раднажапом Бадмаевым, была сильно помята при первой же встрече с лесным зверем. На охоте собаке отводится подсобная роль — если медведь, почуяв приближение людей, неожиданно выскакивал из берлоги и сам набрасывался на замешкавшихся охотников она должна была отвлечь зверя на себя, давая людям время поразить медведя. Овчарка вместо этого устремилась вовнутрь берлоги, намереваясь прокусить ему горло — сработали природные инстинкты сторожевой собаки. После этого случая пес стал труслив и для охоты уже не годился.

На охоте старались не поднимать лишнего шума, чтобы не разбудить зверя раньше времени. При виде берлоги предупреждали друг друга, произнося: Хан хуни байдал сатаха булга ‘здесь царь мужик живет — ружье снимай’, или, если в берлоге медведица: Хатан хуни байдал хэшэ булга ‘здесь барыня живет — ножницы ставь’[18]. Собак в это время кто-нибудь из участников охоты держал на привязи поодаль. Внимательно осмотрев звериное логово, определяли возможное количество медведей, срубали колья, которые располагали по периметру так, чтобы они упирались в стенки берлоги и препятствовали выходу медведя. Изготовившись, будили медведя громкими криками, выстрелами, просовывали в берлогу заостренный шест, которым и покалывали спящее животное. У некоторых бурят было принято в момент пробуждения зверя заклинать его, произнося следующую «магическую фразу»: «Человек-хан, спусти огниво и нож; если здесь хатан (супруга хана), — спусти (сними) украшения своих волос»[19]. В тот момент, когда разъяренный зверь пытался схватить палку, самый меткий охотник, высмотрев в темноте берлоги фигуру медведя по блеску глаз, поражал зверя выстрелом из ружья. Наиболее подходящим для попадания был момент, когда медведь высовывал голову. Убедившись в том, что зверь повержен, старший из охотников, взяв веревку, проникал в берлогу и «здоровался» с ним, пожимая его лапу и поглаживая по голове. Иногда при этом произносили: ‘Хан-человек глажу виски твои, чтобы ты не злоумышлял’ (Хаан хун, hаншагышни эльбэнэм, хара hанахагуйншни тулоо)[20]. Когда добычей становилась медвежья семья, спустившийся в берлогу охотник должен был обойти логово, притрагиваясь к находящимся там предметам, как бы мысленно извиняясь за убийство хозяев. Затем он совершал описанные выше действия по отношению к медведю — отцу семейства, обвязывал веревкой шею и лапы медведя и давал команду тащить тело наружу через освобожденный проход. По Г.-Д. Нацову, в это время все охотники должны были издавать звуки, имитирующие карканье ворон[21].

Вытащив тушу, совершали обряд шашин-у чинар есолол, выражая сожаление по поводу кончины медведя. Охотники долго умоляли простить их за допущенную ошибку либо переадресовывали вину за его смерть кому-нибудь постороннему (эвенкам, животным), или ссылались на несуществующие обстоятельства. Не переставая выражать свое горе бурятские охотники, орудуя ножом, надрезали шкуру и, просовывая под нее кулак снимали ее, тушу разделывали по суставам, как обычно. В этом проявлялось архаичное представление бурят о возможности воскрешения зверя в последующей жизни.

Еще одним важным элементом ритуала являлось коллективное прошение покровительства и защиты у духа медведя. Например, произносились такие просьбы: «Уничтожьте все преграды и помехи [на моем пути], все препятствия, врагов моих, мешающих добыче, уберите [с моего пути]»:»Детям моим дайте счастья, а мне доставляйте различную добычу. Пусть везде, где буду я, меня всегда ждет пища. Если домашний скот мой подвергнется болезням, если крупный рогатый скот заболеет — изгоните болезнь»[22].

На месте охоты буряты обычно угощались медвежьим салом, кусочками сырого сердца. Каждому охотнику доставался хуби — отдельный пай от медвежьей туши. Медвежья голова и лапы отделялись от туловища сразу. Голова передавалась тому, чей выстрел поразил медведя. Он мог сварить ее и угостить других прямо в тайге или отнести ее домой. Медвежий череп иногда оставляли в тайге, насадив его на палку, символизирующую лошадь, «мордой» в сторону берлоги. Если охотничью удачу праздновали в улусе, все мужское население собиралось, чтобы испробовать медвежатины и попрощаться с духом медведя. К персоне «медведя» обращались с примерно такими словами: «Наш уважаемый хозяин местности этой, наш горный хан-отец! Вы встретились с нами, подружились, а теперь спокойно возвращайтесь к себе на гору». Женщинам присутствие на прощальном пиршестве и посещение места, где был оставлен медвежий череп, у бурят запрещалось[23].

Надо отметить, что представление бурят о родстве с медведем в определенной степени укрепляло внешнее сходство туши лесного зверя, освобожденной от шкуры, с телом человека. Поэтому всегда находились люди, кто принципиально не охотился на медведя и не пробовал его мяса, объясняя это тем, что медведь похож на человека. Довольно распространенным было представление, что медвежья печень подобна человечьей. Медвежью печень в пищу не употребляли, так как полагали, что тот, кто испробует ее, превратится в каннибала.

Опасность охоты на медведя требовала не только слаженных действий всех ее участников, но и проверяла личные качества человека. Человек, оставивший товарища один на один со зверем, подстреливший на охоте другого человека, не вызывал никакого сочувствия у общества, покрывал себя и всех родственников несмываемым позором. Свидетели трагической гибели своих близких от лап медведя зачастую внутренне ломались и даже, будучи признанными охотниками, переставали ходить на медведя. У бурят считалось также, что добыча сорокового и восьмидесятого медведя может стать роковой. Полагали, что хозяин тайги Хангай не прощает жестоких и ненасытных охотников и при помощи медведя наказывает их.

В отношении отдельных частей тела медведя у бурят сложились представления как о несомненно обладающих особыми магическими свойствами. Так, например, череп медведя обыкновенно вешали над дверью или хранили на чердаке, чтобы защитить дом от воздействия злых духов боохолдой. Лапы медведя нам приходилось видеть подвешенными на гвозде прямо над дверью — хозяева рассматривали их как весьма действенное средство от любого колдовства. Буряты свято верили, что игрушечный медведь обладает свойством оберега. В записках Г.-Д. Нацова сообщается, что в 1930-х гг. бурятки подвешивали на детской колыбельке фигурки игрушечных медведей вместо общепринятых буддийских амулетов-талисманов[24].

В бурятской народной медицине широко использовались в качестве лечебных средств медвежья лапа, сало, желчь, яичники. Медвежью лапу применяли, когда нужно было снять опухоль с вымени коровы, возникшую после отела. Происходило это следующим образом. Хозяйка трижды проводила медвежьей лапой по вымени коровы сверху вниз, приговаривая: «Вылечи, не пухни; земля, прими болезнь»[25]. Интересно, что примерно так же поступали, когда у женщины возникала на груди опухоль или у роженицы отсутствовало молоко. Медвежья желчь использовалась как жаропонижающее и лекарство от стоматита, цинги и глазных болезней. Яичники употреблялись мужчинами при половой слабости. Сало применяли в качестве природной мази при ревматизме, различных кожных заболеваниях.

Итак, в традиционной культуре бурят обнаруживаются реликты культа медведя. Следовательно, можно говорить о существовании в далеком прошлом развитого тотемного культа этого животного, который впоследствии был замещен промысловым культом и лишь частично сохранился в отдельных элементах бурятской культуры. Гипотетически можно допустить, что медвежий культ был распространен у предков бурят еще до появления у них шаманистских представлений.

ПРИМЕЧАНИЯ:
Бурятско-русский словарь / Под ред. К. М. Черемисова. М: Сов. энциклопедия, 1973. С. 71.
Там же. С. 24.
Галданова Г. Р. Доламаистские верования бурят. Новосибирск, 1987. С. 33.
Хакасско-русский словарь / Под ред. Н.А. Баскакова. М., 1953. С.27.
Бурятско-русский словарь. С. 166.
Там же. С. 166.
Хангалов М. Н. Собр. соч.: В 3 т. Улан-Удэ, 1959. Т. 2. C. 24.
Галданова Г. Р. Бурятский шаманизм: прошлое и настоящее // Сибирь: Этносы и культуры (традиционная культура бурят). М.;Улан-Удэ, 1998. Вып. 3. С. 38.
Дашиева Н. Б. Календарь в традиционной культуре бурят. С. 72.
Баторов П. П. Народный календарь аларских бурят // Этнографический бюллетень ВСОРГО. Иркутск, 1923.С. 9.
Хангалов М. Н. Собр. соч. C. 34.
Дашиева Н. Б. Календарь в традиционной культуре бурят. С. 74.
Элерт А. Х. Народы Сибири в трудах Г. Ф. Миллера. Новосибирск, 1999. С. 140.
Потанина А. Рассказы о бурятах, их вере и обычаях // Посредники. 1905. ї 533. С. 38.
Полтараднев П. О пушном промысле в Тункинском районе // Жизнь Бурятии. 1929. ї 1. С. 102.
Там же. С. 41.
Нацов Г.-Д. Материалы по истроии и культуре бурят. Улан-Удэ, 1995. С. 55.
Полтараднев П. О пушном промысле: С. 41.
Нацов Г.-Д. Материалы по истроии и культуре бурят. С. 57.
Бардаханова С. С. Малые жанры бурятского фольклора. Улан-Удэ, 1982. С.42.
Нацов Г.-Д. Материалы по истроии и культуре бурят. С. 55 — 56.
Там же. С. 56.
Там же.
Там же. С. 110–111.
Полтараднев П. О пушном промысле: С. 41.


Источник: http://www.zaimka.ru/03_2002/badmaev_bear/
Категория: Разное | Добавил: VEVKUBE (01-Окт-2010) | Автор: Бадмаев А. А.
Просмотров: 734 | Комментарии: 1 | Теги: культура | Рейтинг: 0.0/0
Всего комментариев: 0
Добавлять комментарии могут только зарегистрированные пользователи.
[ Регистрация | Вход ]